— Тебя голодом морили? — удивился я.

— Пфефштавь шебе, — она усиленно жевала.

— Надеялись, ослабнешь и не сможешь размахивать табуреткой?

— Угу, — разговаривать с полным ртом ей было трудно.

Я присел на кровать так, чтобы столик оказался между нами (к чему лишний раз тревожить пленницу, пусть поест), взял рогалик, макнул в мед, откусил и принялся задумчиво жевать. Поганка Флокса постаралась, наверняка нарочно притащила еду, после которой со стояком не справиться: перепелиные яйца, копченое мясо, щедро сдобренное пряностями, орехи в меду. Интересно, Малинка знает, какое действие оказывают эти лакомства?

— А какой там мед? — спросила девчонка, управившись, наконец, с яйцами.

— Лавандовый.

— Терпеть не могу, — скривилась, сморщив веснущатый носик. — Варенья никакого нет?

— Держи, — подал ей плошку с приторно пахнущим месивом из отвратно-серых вареных в сахаре лепестков роз. Эту, по понятиям некоторых, роскошь не выношу: ни вида ее, ни запаха.

— Ух ты! — восхитилась Малинка, щедро поддела варенье хвостиком рогалика и отправила в рот, обляпав подбородок и рубашку на груди. Лицо кой-как вытерла рукавом, а на испачканную одежду и внимания не обратила. Еще и волосы липкой рукой поправила.

— Ты нарочно мажешься? — полюбопытствовал я. — Думаешь, мне будет противно к тебе прикоснуться?

— Нет, я просто грязнуля, — ухмыльнулась она.

Ее поведение нравилось мне все меньше. С одной стороны, хорошо, что не боится. С другой — уж больно пренебрежительно смотрит. Что, Перец, задела твое самолюбие? Не припомню уже, когда женщина ко мне столь незаинтересованно относилась. Я все же не урод, и обаяния не занимать, как мне говорили.