— Да уж. — Коготком хелицеры арахнид подцепил муху и приблизил ее к нижней губе. Все три ряда его хитрющих глаз заблестели в предвкушении удовольствия. — По какому поводу угощение?

— А то ты, Карлушка, не догадываешься. Отвальная, повод знатный. — Бабка ототкнула графинчик и понюхала стеклянную пробку.

— Кто ж отваливает? Не я ли? — хитрым голосом спросил арахнид, косясь на бабку задне-боковыми глазами второго ряда.

— Ты, — ответила Калерия Карловна, наполняя себе граненую рюмку.

— И куда? — спросил арахнид, уже справившийся с первой порцией угощения и собравшийся приступить ко второй.

— К Вепсаревичу Ивану Васильевичу, в больницу. — Медленными маленькими глоточками старушка опорожнила рюмку, поставила ее рядом с графином и потянулась рукой к закуске. Выбрала на блюдце самую аппетитную муху и отправила себе в рот.

— К Вепсаревичу Ивану Васильевичу, в больницу, — скучным голосом повторил арахнид. Затем разделался с мухой в сахаре, развел в стороны две пары ходильных ног и, запрокинув головогрудь к потолку, запел тоненько, на манер Козловского:

Я жду, когда растает снег, И залетают всюду мушки, И огласят заросший брег Нестройным кваканьем лягушки.

Резко оборвав пение, арахнид уставился на Калерию Карловну сразу всеми рядами глаз:

— Как там, маменька, в притче у Соломона сказано? «Паук лапками цепляется, но бывает в царских чертогах». За какие же такие тяжкие прегрешения уготована мне столь унылая участь? Вместо царских чертогов — в больницу, да еще к какому-то Вепсаревичу! Кто он хоть, Вепсаревич этот? Бог, царь, герой?

— Сосед это наш болезный. Живет тремя этажами ниже. И не тебе у меня про него спрашивать. Ты ж, Карлуша, каждого на нашей лестнице знаешь.