— Леня, — Лайма перешла на русский, — я вспомнила сейчас… Ты пришел ночью, была буря, океан ревел, я тогда жила в Пальмасе, на самом берегу, брызги долетали до окон, но я не закрывала, мне нравилось, когда капли попадали на лицо. Ты мог войти в дверь, но полез на дерево и чуть не упал. Я подала тебе руку, и ты спрыгнул в комнату… помнишь?

Леонид слушал, закрыв глаза. Розовые, зеленые, желтые круги сменились мгновенно высвеченным кадром из объемного фильма, одним из почти бесконечного числа кадров-реальностей, разбросанных в пространстве-времени множества вселенных-клонов. Изображение исчезло, но осталось в памяти.

— Да, — сказал он, зарывшись лицом в волосы, пахнувшие всеми воспоминаниями мира. — Я ужасно боялся упасть, но еще больше боялся, что ты скажешь «уходи».

— Разве ты не понимал, что я…

— Я думал, у тебя есть Том.

— С Томом у нас был разговор как раз в тот вечер. Мы все сказали друг другу, и он поехал к Минни, а я к себе, небо уже было черным, начинался шторм. Я подумала: «Если ты не придешь, я утоплюсь».

— Ты действительно…

— Не знаю. Ощущение — будто стоишь на тонком канате над пропастью. Упадешь или нет, зависит от одного слова.

— Я спрыгнул в комнату… Мне показалось, что волосы у тебя светятся. Будто у волшебницы из гавайской сказки.

— Ты знаешь гавайский, — Лайма повернулась и посмотрела Леониду в глаза.

— Да, — прислушавшись к себе, удивленно сказал он. — Я… мы потом долго жили в Гонолулу.

— Ты помнишь.

— Я люблю тебя, я жить без тебя не могу, я пришел к тебе в ту ночь, чтобы сказать это.

Он вспоминал и хотел вспоминать еще, одно воспоминание тянуло за собой другое, вселенные-клоны соединялись в нужной квантовой последовательности, ему было сейчас все равно, как это происходило в природе, он не думал о физической сути явления, просто вытягивал нить, и она возникала — длинная, бесконечная. Ему еще много предстояло узнать о себе. О себе и Лайме. О Лайме и жизни. О многих жизнях — своих, как ни странно, именно и только своих.