Разминулся с отчаянно гудящим одиноким локомотивом, съехав по крутому откосу, дальше ехал вдоль ж/д.

На аэродром через новенькое, еще в лесах, здание аэропорта не полез — там и так скопилось несколько сотен желающих. Взял рюкзак с разрешенными десятью килограммами вещей, перемахнул через забор, мелькнул корочками перед очумевшим срочником, пробежал сотню метров до будки, в которой окопался Левковец.

Он сидел за раскладным столиком в гордом одиночестве, под столом — полуметровая старинная рация, на вешалке — китель, фуражка и короткий парик из собственных волос. Перед операцией по удалению опухоли, испуганный возможным увеличением плеши, он заказал его, а потом взял и не облысел.

— Леонид Воропаев, личный спасатель господина президента! Какими судьбами?

— Врут, все врут, — скороговоркой ответил я. — Нынешнего президента я даже не спасал, да и по прошлому дели на два, не ошибешься.

— И в Смольном террористов не ловил? И на Красной площади беснующуюся толпу голыми руками не останавливал?

— В Смольном — каюсь, а у мавзолея со мной была рота ОМОНа, там только совсем глупый не справился бы. Я не об этом, Саня. Нет лишнего билетика?

Левковец помрачнел.

— Ты же понимаешь, каждая карта — минус человек из списка. Тебе на кого?

— На себя. Своих всех отправил уже, — я с надеждой посмотрел на полковника.

— Для себя, говоришь… — Он поскреб ногтями подбородок. — А что, выгрызем. Ты-то нас потом еще раз десять спасешь, так что в убытке не останемся. Только объясни, как ты оказался без карты? В какую бы опалу ты не попал, ни за что не поверю, чтобы министр внутренних дел забыл тебя после событий в двенадцатом году. Он, конечно, сука, но в неблагодарности замечен не был.

Внезапно на столе включился гроб рации и залопотал то ли на французском, то ли на итальянском. Полковник приложил аппарат ладонью, и тот выключился.