Усевшись, студент заговорил, торопясь:

— Как только к вам попал, сразу решил помочь, — он весь подался вперед. — Это же небывалый случай!

— Вот как? — пристав пожал плечами. — Да, ранее я вас в наших славных стенах не видел. Но что же это вы — пока не попали к нам — не хотели вести себя достойно? Огорчу вас: в выпивших студентах, увы, нет ничего небывалого-с. Все отличие вас от прочих — так это единственно ваш совершенно непристойный вид. Ранее студенты с желтобилетными девицами дезабилье по московским улицам не бегали-с.

— Вы не поняли, я не это хотел сказать…

— А что же?

— Можно мне на бумаге? Я все напишу. Информация особо важная.

— Особо важная? Что ж, вот вам перо и бумага, — пристав придвинул студенту письменный прибор и лист сероватой бумаги, — изложите на бумаге, я не против.

Задержанный потянулся к вставочке с пером, потом замялся…

— Что ж так? Берите, пишите… Или руки дрожат после вчерашнего-то?

— А можно мне карандашом писать?

— Карандашом? Да сколько угодно-с, — пристав открыл ящик стола, вынул карандаш и протянул его студенту. — Пишите карандашом…

Писал студент недолго, хотя и странным образом: дойдя уже до половины своего изложения, он стал исправлять и дописывать буквы в написанном ранее, потом продолжил вновь, время от времени снова вписывая то тут, то там отдельные буквы. Закончив, он старательно подписался и спросил, подняв глаза от бумаги на сидевшего перед ним пристава:

— Число какое ставить?

— Число? Сегодняшнее, какое же еще — двадцатое июня.

— А год?

— Что же вы пили-то, а? И сколько? Вы что, год позабыли-с?

— Ну, как бы… — студент замялся, — как бы забыл, да.

— Одна тысяча восемьсот девяносто девятый.

Студент шумно выдохнул, потер лоб, уставился опять на свой листок, бегая глазами по строчкам.