Это было сродни безумию. Оно накатило внезапно, как землетрясение. Как группа захвата.

— Молдер, стой. Куда ты?

Он, словно лунатик, двинулся к стеклянной двери, забранной простой, но явно не новой, быть может, еще прошлого века узорной решеткой. Здесь все было таким древним, таким ветхим…

Дверь выходила на зады Дворца, прямо в поле. Американское поле, поросшее высокой, жухлой травой, окантованное вдали купами еще хранящих остатки листвы деревьев… А за деревьями, далеко на востоке, в стороне Чаттануги, в сером утреннем свете угадывались отроги Аппалачских гор.

Только легшая ему на плечо рука Скалли заставила его очнуться.

— Что?

— Куда ты?

Не отвечая, он снова шагнул вперед. В поле.

Тяжелые осенние облака, словно вторые, главные горы, куда более высокие, нежели земные Аппалачи, громоздились над улетающим в бесконечность горизонтом. Горестная, всполошенная суета и всхлипы захваченного государственной стихией Дворца сразу остались позади, далеко. Сухие метелки желтой травы хлестнули Молдера по коленям.

— Молдер, наблюдатели доложили, что здесь, кроме внутреннего двора и пристроек, нет больше никаких убежищ!

Еще шаг, и трава сухо потрескивает, расступаясь. Шумит, словно бы шипит ветер, путаясь в высокой траве. Шипит.

Как и тогда…

Когда?

Да что со мной такое, подумал Молдер, с трудом отводя взгляд от деревьев.

Как они выросли…

— Ты кого-то заметил? — уже с легкой тревогой спросила Скалли, догоняя его.

Молдер сделал еще шаг. И еще. Он не смог бы объяснить, куда и почему идет. Что-то вело его, некое знание, необъяснимое, как инстинкт…

Но что такое инстинкт, как не лежащая вне сознания память миллионов сменивших друг друга поколений?

Никто не знает.

Он едва не оступился, споткнувшись о невидимую в траве кочку.

Потом стали слышны голоса.