– Т'бя как звать? – спросил Белготай.

– Саундерс. Мартин Саундерс.

– Рад позн'комиться. А т'перь… – Белготай придвинулся ближе, и голос его упал до шепота, – … т'перь ск'жи-ка мне, Саундерс, из к'кого ты года?

Саундерс замер. Белготай едва заметно улыбнулся.

– Н'бойся, – сказал он. – Здесь т'лько мои др'зья. Н'то не сб'рается пр'резать т'бе глотку и выбр'сить на удицу. Я ничего пл'хого не замышляю.

Саундерс неожиданно почувствовал огромное облегчение и расслабился. Да и какого черта, рано или поздно это все равно бы открылось.

– Из тысяча девятьсот семьдесят третьего, – сказал он.

– Что? Из б'дущего?

– Нет… из прошлого.

– А, зн'чит, разная хр'нология. Сколько лет н'зад?

– Тысяча двадцать семь. – Белготай свистнул. – Н'близкий путь! Но я был уверен, что ты нав'рняка из пр'шлого. Н'кто еще не пр'бывал из б'дущего.

– Ты хочешь стказать… это невозможно? – потерянно спросил Саундерс.

– Н'знаю. – Белготай криво усмехнулся. – Да и кто из б'дущего стал п'сещать эту эпоху, д'же если б смог? Д'вай, рассказывай.

Саундерс разозлился. Виски уже растеклось теплом по его венам.

– Я продаю информацию, – холодно произнес он, – а не раздаю ее даром.

– Что ж, ч'стно сказано. Давай, М'ртин Саунд'рс.

Саундерс вкратце рассказал ему свою историю. Под конец Белготай медленно кивнул.

– Ты н'ткнулся на Фанатиков, тогда, п'тьсот лет н'зад, – сказал он. – Они не выносят п'тешественников по врем'ни. Да и б'льшинство людей тоже.

– Но что случилось? Что это за мир, в конце концов?

Он уже стал легче воспринимать акцент Белготая. Произношение немного изменилось, гласные звучали чуть по-другому, «р» стала произноситься примерно так, как в двадцатом веке в датском или французском. Добавились иностранные слова, особенно испанские. Но тем не менее все было понятно. Саундерс слушал. Белготай был не очень сведущ в истории, но его цепкий ум ухватил наиболее значимые факты.