— Уже. Ну как, получится у вас?

— Та конечно… Ну если что, подменюсь там с хлопцами… От если бы еще вы меня и с собою на Луну взяли! Так не возьмете ж?

— Нет, не возьму, и просить нечего. Машина на одного. А подмениться на работе — это хорошо, если получится, буду очень рад.

— Завтра прямо утречком со смены к вам приду. — Топилко радостно потирал руки и от волнения еще сильнее благоухал соляркой и домашней колбасой. — Ну, я тогда побёг. Доброй вам ночи.

И он в самом деле побежал, торопясь успеть к гудку, и на ходу подпрыгивал и сам гудел от избытка чувств не хуже, чем маневровый паровоз.

Полковник был счастлив. Это не совсем приличное для его лет счастье, должно быть, ярче осветило швейную мастерскую, где панна Дарина будто бы и не вставала из-за машинки с той минуты, как пан Грыцюк уехал в столицу. Белый шелк все так же громоздился вокруг, только его было больше, очень много белого шелка.

— Ой, пан полковник, вы уже вернулись. А я вот… видите… не успела немного.

«Это ничего», — хотел сказать Грыцюк, размягченный тем, что после стольких лет глухой упорной борьбы все наконец-то складывается и решается, но слова нашлись совсем другие.

— К следующей пятнице бы нужно закончить, панна Дарина, — сухо заметил он.

— К пятнице, — повторила домоправительница, и переменчивый свет лампы бледной тенью упал на ее лицо. — Хорошо, пан полковник, я поняла вас, ступайте отдыхать, а ужинать хотите — там на столе хлеб свежий, молоко — рушничком накрыты…

В среду панна Дарина расправила плечи, распрямила затекшую поясницу и неверными от утомления шагами вышла из мастерской. Она позвала жену механика, Топилкову Ганну, и вдвоем они весь остаток дня в среду и до обеда в четверг складывали и собирали огромную оболочку по линиям швов, ползая по ней с подоткнутыми юбками, точно поломойки.

— От матерьял-то какой, прямо хоть платье в церкву шей, — ворчала Ганна. — И не порвется, и сносу нет. У тебя отрезика не осталось, часом?