Тетка Лавиния лежала в тихой истерике от утраты половины наследства, доставшегося ей от возлюбленного, то есть пары к хрустальной туфле. Она все причитала – так, что слышно было даже в полуподвале кладовой, – сколь опасно делать людям добро. Под этим она, наверное, подразумевала пытку ее дьявольской обувью. И кричала еще, что лучше бы я потеряла все драгоценности и жемчуг вместо ее обожаемой реликвии. Ага, о себе хорошей мечтать не вредно! Если бы я посеяла хоть одну жемчужину, тетка Лавиния принялась бы вопить так, что и в столице было слышно! Отец тоже сокрушался на чем свет стоит, со страхом ожидал немедленной конфискации замка и всех угодий. В общем, в нашем доме поднялся гвалт почище, чем на птичьем дворе, когда выбирают гуся на Рождество. Ничего, право слово, я не ждала хорошего от столь идиотского времяпрепровождения, как королевский бал, но не до такой же степени!

Спустя еще каких-то часа три в ворота въехал всадник с небольшой свитой. Мы уже приготовились к наступлению Армагеддона и страшного суда, но дело его оказалось куда более мирное и простое. Все мы упустили из виду одну деталь. Принц Дезидерий при всей его королевской гордости даже не удосужился спросить имя дамы, с которой целовался. А род наш, хоть древний и славный, давно утратил популярность, так что вспомнить, кто я такая, при дворе никто не мог совершено. Поэтому отец-король, которого сынок окончательно достал своими выходками, готовый женить наследника уже и на царевне-лягушке, приказал объехать окрестные дворянские имения, такие, чьи названия не сразу и вспомнишь, и найти пару от утерянной туфли. Потому что принц пребывал в горе, то ли от обиды после моего бегства, то ли ему и вправду попала под хвост вожжа и он влюбился. Впрочем, к делу это не имело отношения. Но принц прилюдно дал своему отцу слово, что непременно женится на владелице второй половины этого хрустального безобразия.

Посланник, который привез с собой рисованную копию потерянного мною башмака, и был мой Альберт.