С центральной трибуны их приветствовал фюрер. Едва он начал речь, как площадь взорвалась рукоплесканиями и восторженными криками. Фюрер сошел с трибуны и отдал дань ветеранам, пожимая им руки, а с некоторыми даже обнимался, приветливо похлопывал ветеранов по плечу и держался среди них как равный с равными - старший товарищ, великий вождь приветствовал соратников, которые выиграли страшную и жестокую войну.

Почему-то вначале душа Ганса не принимала этого торжества, но ликование окружающих было таким искренним и заразительным, что волна восторга подхватила мальчика, превратила в быстро уползающие тени все сомнения, и вскоре он уже сам восторженно кричал и вопил, крепко держась за единственную руку дядюшки Пауля, и с замирающим сердцем наблюдал, как, лязгая траками и покачивая длинными хоботами пушек, мимо трибун ползут «королевские тигры» и «полевые охотники».

А наутро - пробегая положенный ему ежедневный километр - он слышал слегка задыхающийся голос старика:

– Все эти танки, малыш, просто консервные банки, не смотри ты на их броню. Пехота, малыш! Вот истинный повелитель войны! И ваффен СС - это бессмертные короли войны!

***

Иногда с разрешения директора детского дома, который пришел вместо Толстого Клауса и оказался хорошим, добрым человеком, дядюшка Пауль брал Ганса на выходные и привозил его в свою семью. Жена его - тетя Гертруда - была полной добродушной женщиной, которая обычно сажала Ганса на кухне. Накладывала ему в тарелку разные вкусные вещи и, подперев пухлые щеки такими же пухлыми, почти кукольными руками, качала головой:

– Бедненький сирота! Пауль, почаще бери его к нам!

Впрочем, она умела быть строгой. Однажды Ганс видел, как тетя Гертруда, рассердившись на оплошавших работников, закрепленных за имением дядюшки Пауля решением канцелярии гауляйтера, ругала их самыми последними словами и даже таскала за волосы и била по щекам.