Алексей мотнул головой, отгоняя наваждение. Вернулось все на круги своя, булькнули в застоявшемся воздухе последние слова Шамошвалова:

– …в последний раз предупреждаем, товарищ Чучин. И еще кое-кому не мешает задуматься.

Цезарь Филиппович помолчал и закончил значительно:

– Спасибо, товарищи. Приведите в порядок рабочие места. Автобус отходит через полчаса. Игорь Станиславович, кто от вашего отдела дежурит сегодня?

– Никулин, – лениво отозвался шеф.

– Хорошо, – констатировал завлаб. – Имейте, Никулин, в виду, если академик Дубилин посетит лабораторию, немедленно звоните мне. Все, товарищи. Спасибо за работу.

Погода к вечеру установилась. Отливали металлом под лучами заходящего солнца неспешные струи реки, на берегу которой притулился бывший птичник. Редкие капли срывались с омытых дождем деревьев. Пахло свежестью и еще чем-то – неуловимым, летним, родным.

Алексей курил, устроившись на влажной скамейке, – ждал, когда соберутся в автобус и уедут разбежавшиеся по кабинетам сотрудники. Потом можно будет поужинать, немного прогуляться перед сном – и на боковую. Дежурство в лаборатории – фикция, нужная только Шамошвалову. Ночному сторожу и без помощника делать нечего. Впрочем, никто с Цезарем Филипповичем не спорил, тем более, что за дежурство полагалось два дня отгула.

– Не расстраивайся, Афанасьевич, – говоривший стоял за углом, и Алексей его не видел. – Если из-за каждой глупости нашего Цезаря расстраиваться, то жить тогда некогда будет.

– А я что? Я ничего, – послышался негромкий голос Чучина.

– Вот и правильно. Цезарю, как говорят, цезарево, а у нас и своих забот хватает. Так?

– Так-то так, – заговорил кто-то третий, – да надоела уже эта придурь до изжоги.