Я сказал "воздух", на самом же деле это практически один углекислый газ. Такова была наша среда обитания...

Легкий гермоскафандр - атмосферное давление на Марсе в сто шестьдесят раз меньше, чем на Земле. Но, честное слово, об этом забываешь. Топаешь себе, благо сила тяжести - четыре десятых земной, а в шлеме приятно так шипит, и на лице ветерок. И весь ты словно в теплом облаке токопроводящая ткань скафандра обогревает тело, преобразуя в тепло энергию махонькой - с ладонь - атомной электростанции. И дышится легко, и не надо думать о запасе кислорода - нет за спиной тяжелых баллонов, атомная энергия сжимает и разлагает углекислый газ, образуя дыхательную смесь, ароматную как кислородный коктейль на целебных травах...

Мы обследовали Олимпийские снега - обширный вулканический район, потом перебазировались на плато Двадцатого века - ровную, точно столешница, площадку величиной с Байкал.

Марсианские сутки лишь на полчаса с небольшим длиннее земных. Ночи безлунные. И это не просто каламбур: Луны-то, естественно, нет. Безлунные - значит, темные. Спутники Марса Фобос и Деймос слишком малы, чтобы по-лунному светить отраженным сиянием далекого Солнца.

Однажды поздно вечером, когда я на сон грядущий зондировал ионосферу, в контрольных акустронах послышался мелодичный звук, как будто печально провибрировала струна виолончели. Еще один такой же звук сорвался и затих мученическим стоном. Я вдруг почувствовал необъяснимую тревогу. С каждой минутой во мне крепла уверенность, что поблизости с кем-то произошла беда. Вот он пробует подать сигнал бедствия, но уже иссякли силы...

Мы были наперечет. И все находились на базе. Правда, работали еще три экспедиционные группы: одна в ущелье Копрат на пятикилометровой глубине, другая между Элладой и Киммерийским морем, третья в заливе Меридиана. Но не поднимать же переполох на весь Марс, тем более, что при разделявших нас расстояниях никто из тех марсеологов не мог, заблудившись, добрести сюда.