Ржавые кирпичные стены, прикрытые кое-где шкурами, поблескивали от сочившейся из почвы влаги. Тетка, ворча, возилась у печки, в дощатом загоне храпел Увалень, а у стены на низком топчане, укрытая шкурами, лежала Ксана - сестра Улисса.

- Дров-то принес, нет? - рявкнула тетка, оборачиваясь. В руке у нее была деревянная ложка с дымящимся варевом, и Улисс сразу вспомнил, что вчера ему так и не удалось ни разу толком поесть.

- Днем схожу, - ответил он и зачерпнул из ведра полковша талой воды. Вода была совершенно безвкусная, а значит - хорошая.

- Где ж ты шатался все утро, что и дров ни хворостинки не мог прихватить?

- Сторожа позвали, - сказал Улисс, - свирепень ноью приходил, под воротами рыл...

- Ох! - тетка уронила ложку в горшок с варевом, - да что же это! Страх-то какой! Разве мало на нас всякой погибели? Уж и так заживо гнием, ни еды ни питья не видим. - Она выловила ложку и стала снова мешать в горшке, причитая:

- Ой, как пойдет он дома рыть да людей таскать! Он, смерть наша!

- Не пойдет, - сказал Улисс, вылив недопитую воду обратно в ведро. Теперь ворота на ночь будем свинцовыми чушками закладывать. Свирепень их больше мяса любит...

Он подошел к топчану и сел на край. Ксана не спала. Ее большие глаза пристально смотрели на него из глубины зловещих черных кругов. Улисс вспомнил, какая она была красивая и здоровая, и ему снова стало невыносимо тоскливо.

Когда-то весь Город завидовал их матери, считая, что двое нормальных детей в семье - это чудо. Редко кому выпадает такое везение, почти каждого проклятая судьба наделила каким-нибудь уродством или врожденной болезнью, но дети продолжали рождаться - природа оказалась сильнее человеческого страха.

За свою жизнь Улисс не раз видел, как умирают знакомые и близкие люди смертью стремительной и необъяснимой или медленной и мучительной, но никогда еще он не чувствовал так остро, что теряет часть самого себя. Почти каждую ночь Ксана снилась ему висящей над пропастью, и не было сил удержать ее и спасти.