Эти улицы, бульвары, транспортная толчея и злые очереди в магазинах... И эти цены - даже не пустяк...

Все-все родное!

Это ведь пока жил день за днем привычной жизнью - видел несуразность и злобу, сам злился, обижался и спешил хоть в чем-то показаться лучше, не похожим на других; оттуда, изнутри, все мелочи смотрелись важными, необходимыми.

Да, черт возьми, - оттуда, изнутри, из этой каждодневной жизни!..

Но только оказавшись _в_н_е_ ее, встав - пусть невольно - на порог предательства и очутившись перед дверью, за которой - пустота, никчемность и бессмысленное прозябанье, Шарапкин неожиданно с отчаянием понял: _б_е_з т_о_г_о_, _ч_т_о _б_ы_л_о_, _о_н_ - _н_е _ч_е_л_о_в_е_к_.

Это открытие его ошеломило, даже испугало.

Значит, вся его прежняя оригинальность, непохожесть на других - плод сопричастности, а не обособленья!

Он был неповторим лишь потому, что был с другими.

А вот так - как двуногая зверюга - он, ей-богу же, не стоит и гроша...

- Постойте! - завопил Шарапкин. - Мне еще и город нужен! Весь мой город! И все жители его!...

- Вы что, смеетесь? - угрожающе придвинулись к нему мямляне.

- Это правда, - взмолился Шарапкин, - честно - правда. Город - часть меня! Поймите! Я без него - как дом без крыши...

Лавина огней пронеслась по панелям приборов, все кругом затикало и зазвенело.

Мямляне заметались перед пультом.

На разбойном корабле, похоже, начинался переполох.

Наконец один из чужаков сказал, трагически роняя в пустоту слова:

- Все верно. Автоматы подтвердили. Не договаривает, но не лжет. Добавочные тесты не помогут...

"Как, я еще не все потребовал от них? - подумал с изумлением Шарапкин. - Чудеса!.. Но что ж еще?"

- Вы нас приперли к стенке, - неожиданно признался кто-то из мямлян. - Мы вам не можем отказать - иначе все пойдет насмарку. Но то, что вы сейчас сказали... Это, знаете, предел... Жителей города мы, вероятно, худо-бедно втиснем в звездолет... Попробуем хотя бы...