— Тоскливо как… — ни к кому не обращаясь, тихонько сказала она.

— Может, окно откроем? — спросила Марья Сергеевна. — А то и правда, в духоте, с закрытой дверью сидеть…

Подняли шторку, раздвинули занавески, приоткрыли шелку, из которой потянуло свежим воздухом. Все сразу как-то приободрились. Поезд шел по холмам, покрытым сочной травой, хотя началась уже вторая половина осени. В ярком свете луны по одному из пригорков неспешно шагал тяжеловоз с махоньким всадником на спине.

— Малец, видно, в ночное вышел, — пояснил Серафим Эдуардович. — Смотрите, у него коров-то сколько!

Но он ошибся, это были не коровы. Уже стояла ночь, но и в темноте можно было разглядеть, что всадника окружали фигуры вроде бы человеческие, но не совсем — все какие-то сгорбленные и перекошенные, с огромными длинными носами. Будто пни ожили и пошли гулять на лугу.

— Боже сохрани, — испуганно прошептала Оленька, — он что, троллей пасет?

За окном заливисто рассмеялись.

— Закройте, закройте, пока можно! — Оленька взвизгнула и поджала ноги, будто увидела противную мышь.

Колян смотрел в окно все тем же безумным взглядом и вставать не спешил. Марья Сергеевна изобразила рукой какой-то знак — возможно, это она пробовала неумело креститься. Серафим Эдуардович встал и потянулся к окну со словами:

— Что ж вы все коров-то испугались!

— Ты, дурак, кого здесь коровой обозвал? — спросил скрипучий голос, и в щель просунулся длинный бородавчатый нос.

Тут Колян наконец пришел в себя. Он схватил со стола недопитый стакан чая и швырнул прямо в страшный нос. Попасть он не попал, но нос убрался.

— Ну вы, ребят, даете, — обижено сказали за окном, — я же к вам по-хорошему.

— Что, чаек не понравился? — издевательски протянул другой голос.

— Чаек? Где чаек? — наперебой заволновались невидимки.

Затем в окно, со скрипом и чпоканьем, протиснулось не меньше 10 носов сразу, один краше другого — в бородавках, кривые и мясистые. Самый длинный — сантиметров 25. Носы шевелились в разнобой, явно принюхиваясь.