Озябшие, невыспавшиеся люди сновали мимо подъезда в обе стороны, вздернув плечи и шаркая ногами. Шли, насупившись, школьники с ранцами и бабки с палочками, неестественно яркие женщины с глазами побитых собак, сморщенные мужчины рыбьего цвета. Все хоть на миг, да взглядывали на Виктора, застрявшего на ступеньках крыльца, – с подозрением, ненавистью или безразличием, кто как. Он сделал движение, неосознанно стремясь вернуться в подъезд, но дед-скелет заметил и, прервав уборку снега, засмеялся нехорошим кашлем, закивал, поманил рукой-клешней:

– Иди, Иннокеньтич! Чего встал?! Пора идти, пора, давай! Топ-топ! Все идут! Шнель, шнель!… Нах арбайтен!

– Максимов, а хочешь, я голову тебе подарю? – приближаясь, Виктор издали начал задабривать деда.

– Ммм, голову?! – скосоротился тот.

– Голову из керамики, без глазури, – уверенней заговорил Виктор, понемногу распрямляясь и обретая независимую осанку. – У меня их семь штук. Будет дома украшение…

– Я разве людоед, чтоб головы развешивать? Ты бы, Иннокеньтич, – вдруг вдохновился мыслью дед Максимов, – во дворе памятник поставил! Не очень большой, а так. Вроде человека.

– Я думал, – признался Виктор, – но надо постановление главы района.

Сойдясь вплотную, они напоминали заговорщиков. Дед оперся на лопату и глядел на Виктора почти приятельски. А Виктор смотрел на ухо деда – огромное, плоское, без завитка, ухо цвета мокрого гипса, с морщинами. Морщинистое ухо.

– Наплюй, – тихо посоветовал старый дворник. – Ты, я видел, пер мешок цемента. Из него и слепишь. А я скажу – была комиссия и утвердила. У меня справка есть с пятьдесят седьмого года, жилкомхоз выдал. Что могу делать детские песочницы и ледяные горки, ясно?

– Я сделаю эскиз и покажу, – обещал Виктор.