Он пошел дальше, ободренный и посвежевший после разговора с дворником. Квартал и проходящая за домом улица выглядели мрачно, голо и бесчеловечно. Раза два-три пробивался прежний звук ножа, и Виктор замедлял шаги, но затем вновь принимался озираться, то ли высматривая ларек, где можно сдать посуду, то ли намечая место для памятника. Так, не глядя вперед и под ноги, он едва не налетел на девчонку с цветастым ранцем – она стояла, большими глазами вытаращившись на сугроб у тротуара.

– Ты что?! – воскликнул он с испугом. – В школу опоздаешь!

Девочка боязливо посмотрела на него и опять завороженно вперилась в сугроб. Виктор, повинуясь магии направленного взгляда, повел глазами в ту же сторону, отыскивая, что привлекло пигалицу.

На сугробе лежал черно-коричневый обрывок фотопленки длиной с ладонь.

Девочка всхлипнула с каким-то скулящим стоном, словно собираясь зареветь. Виктор в два шага подошел к сугробу, вытянулся, балансируя на одной ноге, и достал кусок ленты. Он хотел поближе показать пленку девочке и объяснить, что бояться совершенно нечего, но школьница с плаксивым “ой-ой!” рванулась наутек, оставив его в глупейшем положении. Пожав плечами, Виктор как бы невзначай осмотрелся – не видел ли кто? – и машинально обозрел пленку на просвет, подняв руку к небу и прищурившись.

Звук ножа пришел издалека и закружил около Виктора. На ленте цвета темной сепии сохранилось четыре с половиной кадра, и все они изображали что-то одно – большой двор или пустырь между многоэтажными домами, где торчали редкие голые деревья и приютился короб трансформаторной будки. Похоже, кадры были сделаны с одной и той же позиции – и на каждом чуть в стороне от центра композиции белел небольшой дефект, напоминавший формой надгробный камень – ровно, по горизонтали обрезанный внизу, параллельный по бокам и закругленный сверху.

Пожав плечами, Виктор смял и бросил кусок ленты через плечо, после чего отправился дальше.