Должен признать, дать ответ прямой и однозначный было бы несколько затруднительно. Хотя если затрагивать только фактическую сторону, то тут все будет выглядеть просто, не сказать бы – примитивно.

Итак, что же произошло после волнующего финала на «Бантаме»? Это нетрудно описать в нескольких фразах. Сначала мы с Уилкинсом просто пялились несколько минут на тяжелораненую Гаэль, затем сообразили, что не худо было бы оказать ей первую помощь, и принялись за дело. Вытащили с осторожностью кинжал Вольфара, изобразили кое-какой перевязочный материал, но только майор собрался приступить к обработке раны, как появился подзабытый нами герцог Венелоа. Появился не один, а вместе с группой десантников, подоспевших тем временем с «Прометея»… На этом все и кончилось: чрезвычайно раздраженный и нелюбезный герцог в ультимативной форме потребовал от нас сдаться, и никакие мои увещевания успехом не увенчались – видимо, мой удар ломом по затылку здорово запал ему в душу… После классического поднятия рук мы с майором были доставлены под надежным конвоем на «Прометей» и помещены непосредственно на гауптвахту (по крайней мере, такова была лично моя участь). Больше никаких событий припомнить не могу, как ни пытаюсь, – ни Реналдо, ни кто-либо из его подчиненных в контакт со мной не вступал. Единственным намеком, что по ту сторону двери обо мне еще тлели воспоминания, была регулярно поступающая жратва. Как говорится, и на том спасибо…

А как же Гаэль, оставленная мной в столь трагический момент, можете спросить вы? Не волновался ли я о ней?.. Скажу честно, и да и нет. Нет – в том смысле, что за сохранность ее жизни я был спокоен. Если расположение внутренних органов у Гаэли соответствовало керторианскому (а судя по находящемуся справа сердцу, так оно и было), то рана могла быть сочтена тяжелой, но никак не смертельно опасной: максимальный вред, который мог нанести кинжал Вольфара, – это продырявленное легкое.