Матрос с каменным лицом, точно он был глух от рождения, смотрел куда-то поверх головы немца.

— Я хочу слушать твой ответ, голубчик. Я говорю правильно?

— Не, неправильно, — равнодушно ответил моряк.

Немец пристально вглядывался в матроса, улыбка не сходила с его тонких красных губ.

— Я вижу, голубчик, ты есть храбрый человек, ты говоришь свои мысли смело. Немецкий офицер умеет дать цену храбрости. Ты имеешь желание жить?

— Имею, — впервые матрос взглянул на Шота. — Очень даже имею…

— Я вижу, ты есть разумный человек. Разумный и храбрый. Я буду назначать тебя старшим полицай на весь район. Будешь хорошо сыт и одет…

— Мне эта работа не подходит, — скучным голосом сказал матрос.

— Говори, голубчик, какая тебе работа подходит?

— Бить сволочей-полицаев!

Шот подался вперёд, зрачки его за толстыми стёклами очков сузились.

— Ты коммунист?

— Русский я… — Матрос сдвинул со лба повязку, тоненькая струйка крови медленно зазмеилась по его небритой щеке.

— Ты есть коммунист? Отвечай точно!

— Точно и говорю… Русский я. А русские теперь все коммунисты. Пока немцы на нашей земле — беспартийных у нас не будет! И не ищи иуд среди матросов… господин офицер…

Шот откинулся на спинку кресла, его длинные белые пальцы начали выбивать по столу дробь.

— Я не имел удовольствия от разговора с тобою. — Немец тяжело вздохнул. — Я хотел спасать твою молодую жизнь… — Он перестал выбивать дробь, пальцы слегка поглаживали кнопку звонка. — У нас говорят: лучше один день на этом свете, чем тысяча дней на том. Это есть правильно. Сегодня ты сам будешь видеть, что это есть правильно.