Гены мне по-тихому разгоняли, еще в пробирке, папа говорит. Правильно, как же еще – только по-тихому и можно. Не с отчетом же к кураторам по таким темам идти. Не любят они этого. Правильно не любят, кстати.

Им наша самодеятельность не нужна. Наша самодеятельность им показатели портит. Когда Берлин восстал, и вся Европа всколыхнулась, они процентов десять по продукции потеряли на месяц, не меньше.

Нет теперь Берлина, воронка только большая. Кураторы – они справедливые. Наказывают сурово, но за дело. Это я так – тренируюсь. Тренироваться надо постоянно, иначе – неблагонадежность. Через сканеры каждый день ведь ходить приходится. Да еще и не по разу. На завод, с завода, в поселение, из поселения. Говорят, еще и неопубликованные рамки кое-где стоят – для тех, кто базовых избегать умудряется.

Да только эти овцекрылы (это я ласково их, ибо уважаю) за семь десятков лет так и не поняли, что сканеры их – фуфло полное. Их обмануть – только в путь. Теперь нас с детства учат – думать правильно. Думать вовремя. Думать сложно – так, что ни один сканер не разберет, как я этих осликов… обожаю.

Я летун. В смысле – меня в пробирке до летуна разогнали. У меня крылья есть. Ни у кого нет – а у меня есть. Огромные, намертво приросшие к плечам. С предплечьем связанные толстой перепонкой. И в распахнутом виде уходящие еще дальше – метра на полтора в каждую сторону. Иначе мне не взлететь – человечье тело тяжелое.

Хотя я легкий – у меня и кости другие, не как у всех, и обмен веществ почти как у птиц. Сейчас я меньше пятидесяти, а когда крылья проснутся – то в теле сорок останется. Остальные в перья да хрящи уйдут.

Понятно, что сейчас я полететь не могу – крылья спят. Меня разогнали, но крылья спят – они же спрятаны. Кураторам о моих крыльях знать совсем ни к чему.