– Я тоже за, – сказал плотный мужчина, и слова его были полны горечи. – У нас в Конторе в последнее время все хуже смотрят на тех, у кого в идентификационной карте записано «русский»! Наши нынешние действия – что комариные укусы! Пора показать, кто в стране хозяин!

– Я понял тебя, Николай, – кивнул Владимир. – Спецслужба, сотрудники в которой подбираются по национальному признаку, обречена на деградацию. Кто еще хочет сказать?

– Я против, – плечистый здоровяк нервно дернул головой. – Не дело это. Вот. Плохо так делать. Ненависть – это плохо. Показать другим, что они не правы – хорошо, а так – плохо…

– Ладно, Станислав, не мучайся, – рассмеялась Татьяна. – Все мы знаем, что ты плохой оратор. Но я хочу сказать, что ты не прав! Взрыв этот будет не актом ненависти, – голос женщины звенел от напряжения, словно готовая порваться струна. – Кого можно ненавидеть? Азиатов и кавказцев, которые сейчас распоряжаются от Калининграда до Владивостока? Они недостойны нашей ненависти! Если мы взорвем бомбу, то только от любви, от любви к своему народу, который надо спасать… Любыми средствами, не останавливаясь ни перед чем!

Татьяна откинулась в кресле. Грудь ее вздымалась, а глаза горели, словно две голубые лампочки.

– Ты хорошо сказала, – прервал наступившую тишину Иван. – Я сомневался, но теперь тоже согласен.

Станислав что-то мрачно пробурчал, но его никто не слушал.

– Тогда все решено, – пожал плечами Владимир, ощущая как напряжение, не покидавшее его с момента встречи со связной, сползает с плеч, словно старая, тесная одежда. – Мой голос ничего не решает. Тогда ждем груз, а по следующей акции – продолжаем реализацию намеченного плана.

Он улыбнулся и обвел взглядом собравшихся.

– С деловыми вопросами покончено. Теперь можно отметить сегодняшний успех!

– Я купил шампанского! – зажужжал моторчик инвалидной коляски, и Игорь покатил в угол, где в тени шкафа прятался небольшой холодильник, похожий на правильной формы обломок айсберга.