После тридцати лет и нескольких миллионов слов настал наконец день, когда он не смог написать ни строки. Слои не осталось. Он сказал все.

Книга, последняя из множества книг, окончена уже неделю назад и скоро выйдет, а в нем была пустота, ему казалось, будто его выпили до дна.

Он сидел у окна кабинета, ожидая репортера из журнала, глядя на лужайку с вечнозелеными кустами, березами и клумбами тюльпанов. И удивлялся, почему его так беспокоит, что он больше не может писать: ведь он сказал гораздо больше, чем другие люди его профессии, и хота все это был вымысел, говорил он искренне и, как он надеялся, убедительно.

Его место в литературе прочно и устойчиво. И наверно, так и должно быть, подумал он, — лучше остановиться, достигнув вершины своего искусства, чем ждать, когда наступит упадок, и острые зубы старости начнут грызть работу его жизни.

И все же оставалась потребность писать, врожденное сознание того, что отказ от писательства — предательство, хотя он не понимал, кого предает. И больше того — оставалась оскорбленная гордость и то ощущение паники, которое испытывает внезапно ослепший человек.

Но это глупость, говорил он себе. За тридцать лет писательской деятельности он выполнил работу целой жизни. И какую работу! Не легкомысленную, и не просто интересную, но принесшую глубокое удовлетворение.

Он посмотрел вокруг и подумал, как обстановка комнаты отражает личность того, кто живет в ней: ряды переплетенных в кожу книг, аккуратность массивного дубового стола, пушистый ковер на полу, старые удобные кресла, чувство прочности и соответствия всего своему месту.

Послышался стук.

— Войдите, — сказал Харрингтон.

Дверь открылась, на пороге стоял старый Адамc — согбенные плечи, белоснежные волосы: идеальный образ старого преданного слуги.