По мере того как светлело, голос его становился все громче, и на мгновение она перестала слышать скулеж прутьев и мягкий звон крыл.

-- Я думаю, что ты мой друг, -- сказал она. -- Ты поможешь мне?

-- Если не вам, то уж никому, -- ответил волшебник. -- Вы моя последняя надежда.

Повизгивая, чихая и дрожа, один за другим пробуждались печальные узники "Полночного карнавала". Одному только что снились скалы, жуки и нежные листья; другому -- прыжки в теплой высокой траве; третий грезил о жидкой грязи и крови. Четвертому снилась рука, чешущая заветное место за ухом. Только гарпия не спала и сидела, не мигая глядя на солнце.

-- Если она освободится первой, мы погибли, -- проговорил Шмендрик.

Вблизи (он всегда раздавался вблизи) они услышали голос Ракха: "Шмендрик! Эй, Шмендрик, я разгадал! Это же кофейник, правда?" -- и волшебник начал медленно удаляться.

-- Завтра, -- прошептал он единорогу. -- Поверьте мне хоть до вечера. И тут он с шумом и значительным усилием исчез, при этом казалось, что какую-то часть себя он все-таки оставил.

Через секунду скупыми как смерть прыжками клетки появился Ракх. В глубине своего черного фургона Мамаша Фортуна ворчала себе под нос песню Элли.

Станет далекое близким, Правдою станет ложь, Станет высокое низким -- Прошлого не вернешь.

Вскоре стала неторопливо скапливаться новая группа зрителей. "Порождения ночи!" -- как заводной попугай, зазывал их Ракх. Шмендрик стоял на ящике и показывал фокусы. Она наблюдала за ним с интересом и растущим недоверием не к честности его, а к мастерству. Он сотворил свинью из свиного уха, обратил проповедь в камень, стакан воды -- в горсть песка, пятерку пик -- в двадцатку пик, кролика -- в золотую рыбку, которая тут же утонула. Но каждый раз, когда он ошибался, глаза его говорили единорогу: "Ну, вы ведь знаете, что я могу делать". Один раз он превратил мертвую розу в семя, ей это понравилось, хотя семечко и оказалось огуречным.