- Не огорчайся, приятель, - сказал я ему, когда он наконец откинулся обратно. Он следил за нами; глаза его были широкими, спокойными и по-звериному внимательными. Затем он снова уснул.
Проболел он долго. Мы оба побаивались, что он не выкарабкается. Все это время мы нянчились с ним, как с младенцем; зато когда он начал поправляться, он стал доверять нам. Он больше не хмурился, не шарахался и не тянулся за оружием, когда мы оказывались поблизости; теперь он улыбался нам, и это была щедрая, привлекательная улыбка.
Сначала он бредил: все время говорил на странном языке в котором ни слова было не разобрать, с плывущими "л" и долгими гласными. Одно слово он повторял в бреду чаще других - "лилами". Иногда оно звучало как молитва, иногда - с мукой и отчаянием.
Карбюратор я починил. Ничего серьезного с ним не произошло: просто слегка засорился. Мы могли лететь, ведь наводнение спало; но был Джимбер-Джо, которого мы для краткости стали называть Джимом. Нельзя же было оставить его умирать, а для полета он был еще слишком слаб, поэтому мы и застряли. Мы даже не слишком спорили по этому поводу, просто приняли как само собой разумеющееся, что ответственность на нас, и все.
Стэйд был, разумеется, в восторге от первого практического применения своей теории. Не думаю; чтобы его можно было оттащить от Джима даже бычьей упряжкой. Но шли дни, и славный доктор все глубже уходил в свои мысли. Подготовка и прочие дела целиком легли на меня.
То, что мы не могли говорить с Джимом, раздражало меня. Хотелось задать ему очень много вопросов. Только подумайте! Перед нами был человек из каменного века, который мог бы рассказать массу интересного о своей жизни, а я не могу обменяться с ним ни единой мыслью. Но мы принялись исправлять это.
Как только он достаточно окреп, начались уроки английского. Поначалу все шло невыразимо медленно.