Второй на миг остановился, что-то недовольно рявкнул и снова пополз, выпуская из передних лап трехвершковые когти. Засовывая руку в карман, я поморщился: запас зерен таял медленно, но неумолимо; вырастить новые можно будет только на следующий год. И то - если не рухнет Оранжерея, и так уже на четверть выступающая над обрывом Бездны... Сдавив зерно в пальцах, я коснулся кончиком языка клейкого содержимого плотной оболочки, и размазал остальное в ладонях. Тело охватило знакомое ощущение бурлящего в крови огня, кожа на руках приобрела ярко-красный цвет - и такими же, я знал, стали глаза. У Измененных неожиданно обнаружились признаки разума, ибо они остановились и начали думать: а не поискать им иной добычи? Я, однако, не оставил им времени на размышления, широко шагнув вперед. В сомкнутых чашей ладонях вспыхнуло пламя, и я швырнул его в лоснящиеся морды врагов. Они сгорели мгновенно... Что-то блеснуло в куче жирного пепла. Поковыряв ее своей палкой (которую многие невежды считали волшебным посохом), я с содроганием уставился на ржавую цепочку с нательным крестом. Небольшим но, вне сомнения, подлинным. Я почувствовал, как волна холода поднимается вверх по позвоночнику. "Дикий" Измененный, носящий крест?!

Трещина. Есть только миг между прошлым и будущим

Чудом сохранившаяся лестница. Висящая на одной петле полусгнившая дверь; намертво застрявшая в проеме ржавая железка засова. Ревущий снаружи ветер постоянно пытается ворваться внутрь, и не может, хотя в окнах давно уже нет не только стекол, но и деревянных рам; кирпичи стен выщерблены так, что дом, кажется, развалится от первого же хорошего пинка. Эта дверь - единственная, оставшаяся сравнительно целой. Странно: многие другие были сделаны из металла - но от них и следа не осталось. Эта же, хотя и висит на одной петле, еще способна называться дверью, да только некому ее так называть. Щелчок. Замыкание. Разрыв в потоке времени и Ткани Существования. Какая теперь разница - одним больше, одним меньше... Под фоновый аккомпанемент статических разрядов звучит печальная музыка, и голос человека, умершего много лет назад, поет:

Призрачно все в этом мире бушующем,