Сын пришел, когда все было готово. Во взгляде его старик уловил что-то похожее на жалость.

– Здравствуй, папа, – сказал он. – Что, все готово?

– Готово, садись быстрей, – пробурчал внук.

Пробка, вылезая из узкого горлышка, негромко хлопнула. Темно-красная жидкость, в которой стайками метались пузырьки, с плеском полилась в бокалы. Старик глядел на нее и думал, что скоро точно так же польется его кровь.

Ее всегда выпускают, прежде чем отправить тело на переработку.

Ноздрей коснулся терпкий аромат вина.

– Ну что, папа, за тебя, – сказал сын, поднимая бокал, рука его чуть подрагивала. – Спасибо за то, что ты был хорошим отцом и дедом. Спасибо за все…

– Не за что, – старик чуть отхлебнул, покатал вино на языке. Есть не хотелось, и он просто сидел и смаковал почти забытый напиток.

– А я видел в кино, – пробурчал внук с набитым ртом, – что раньше похороны праздновали по-другому. И даже не праздновали, – он нахмурился, – а не знаю, как сказать… Все плакали, надевали черное… Интересно, почему?

– Смерть тогда была неожиданностью, – пожал плечами старик. – Это сейчас ты в тридцать лет узнаешь, сколько тебе осталось. И ты сам, и близкие – все привыкают, зная, когда ты их покинешь. Сейчас ведь тоже горюют, если кто умер из-за несчастного случая или от болезни.

– Но все равно не так, – покачал головой внук. – Чего убиваться-то? Умершего ведь не вернешь.

– Пойдем, папа, – сказал сын. – Нам пора ехать, а то опоздаем.

– Хорошо, – старик допил вино и поднялся. На него смотрели четыре пары глаз, в трех была заметна печаль. – Прощайте! Может быть, еще свидимся… там!