Они не разглядят эту танцующую Тьму вокруг и слаженный вой ночных тварей, сливающийся в тоскливую яростную и такую сильную песню. Когда-то я слушала ее с родителями, пригревшись в ласковых знакомых руках, и папа с мамой заливисто хохотали над очередной неуклюжей попыткой монстра достать нас и что-то поясняли мне и рассказывали. С родителями было здорово. Пока они у меня были. Борцы с тьмой почему-то никогда не задумываются, что у исчадий зла тоже бывают семьи.

Обычно рев ночных тварей меня убаюкивает. Давняя привычка, но сегодня я просто долго сидела и смотрела вниз, вглядываясь в светящиеся огоньки глаз. Под конец монстры устали, а может признали во мне свою, и устроившись вокруг дерева, слаженно завыли, выдавая собственное понимание ночи. И жизни. И Леса, который является нашим общим домом. Они выли, и это было красиво и страшно, и мне хотелось снова услышать голос родителей, подпевающих им, а может быть спеть и самой, вплетя свой голос в их колеблющуюся печаль.

Спи, усни, дитя, родное,Да пребудет Тьма,Укачает, приласкает,Спи, усни, дитя.Будут выть и будут рватьсяВ наш уютный домШипдогрыз и синезелень,Рыжеглаз и хром.Будут рваться и печальноПеть нам у окна.Спи, малышка, спи, ребенок.Спи, усни, дитя.

Для человеческого ребенка это была бы странная колыбельная, а мне нравилось. Вытянувшись на ветке, я насвистывала эту давнишнюю мелодию, любуясь морем неподвижных огоньков внизу. Порождения Леса смотрели на меня, а я на них, и постепенно их вой стал вливаться в мой свист. Я и не заметила, как убаюканная им, я заснула.

Больше никогда, никогда не буду принимать сомнительные предложения, стучала зубами Рэн на своей ветке. Да заплатят хорошо, если она выживет, а она обязательно выживет. Но как же страшно. Как же ужасно, отвратительно, позорно страшно.