И ведь переплясал бы, кабы не стражники!

   Те явились незаметно, окружили корчму, вот – и воин в кольчуге уже стоял пред столами, сердито стукнув об пол древком короткого копья:

   – Цыть! Гнусные скоморошьи хари велением батюшки-воеводы будут кинуты в поруб. Пусть посидят, подумают, как глумы с кощунами пети. К вам же, люди добрые, – воин улыбнулся народу, – мы ничего не имеем. Веселитеся за-ради праздника.

   Переведя взгляд на стражей, он еле заметно кивнул, и те разом бросились на скоморохов, ловко скрутив их и поволочив прочь из корчмы.

   – Э, постой, постой! – забеспокоился вдруг Иван, увидев, как в числе скоморохов схватили и Прошку.

   Парень активно сопротивлялся, дело грозило обернуться мордобоем и нешуточными ранениями, и Раничев, не думая, ринулся на выручку своего человека.

   Выскочив на улицу, он в три прыжка догнал главного стража – десятника, вряд ли больше:

   – Тот вихрастый парень – мой слуга.

   – Который? – обернулся десятник. – А ты сам-то, мил-человек, кто будешь?

   Воин был незнакомый, Иван его раньше не видел, а скорее всего, просто не обращал внимания. Потому представился первым:

   – Язм – боярин Иван Петрович Раничев! А то – мой слуга Прохор.

   – Да вижу, вижу, что боярин. – Воин неожиданно подобрел. – Узнал, узнал тебя, господине! Может, и ты меня помнишь? Олекса я, дружинник. Десять лет назад с войском безбожного Хромца вместях сражались!

   – Олекса? – Иван, конечно, такого не помнил, еще бы – слишком много воды утекло, однако виду не показал. – Конечно, помню! Здорово мы тогда им дали... Как и они нам...

   – Да уж. – Воин вздохнул. – Сеча была великая.

   – Слышь, Олекса, – быстро произнес Иван. – Ты там, в корчме, вместе со скоморохами случайно моего человечка забрал. Отпустил бы, а?