- Ну, теперь рассказывай.

Однако он сейчас же раскаялся в своем грубом тоне, и его охватило чувство сострадания, когда он услышал неуверенные слова:

- Извини... но не расскажешь ли ты мне сперва.

Тут Ян Ольеслагерс был близко к тому, чтобы сделаться сентиментальным и покаяться.

Однако граф избавил его от этого. Едва его друг пробормотал первое слово, как он его прервал:

- Нет, нет. Извини, я не хочу мучить тебя. Ведь Станислава все рассказала мне.

Фламандец повторил несколько неуверенно:

- Она тебе все рассказала?

- Да, конечно, в тот вечер, когда она рассталась с тобой в парке. Впрочем - все это я сам давно уже должен был сказать себе. Было бы чудо, если бы ты полюбил ее.

Друг сделал легкое движение в своем кресле.

- Не говори ничего... А что она полюбила тебя - то это так же естественно. Итак, я виновен во всем: я не должен был тогда приглашать тебя сюда. Я сделал вас обоих несчастными.

- И себя также.

- Прости мне!

На душе у фламандца стало очень нехорошо. Он бросил в огонь только-что закуренную папироску и закурил другую.

- Станислава сказала, что вы друг друга любите. Она просила меня дать вам средства, которых у тебя не было. Разве это не было прекрасно с ее стороны?

Фламандец проглотил слова, которые готовы были сорваться у него с губ. Он с усилием произнес только:

- Господи...

- Но я не мог этого сделать. Да вначале я и не понял как следует, насколько велико и сильно было ее желание. Я отказал ей и позволить тебе уехать. Каким несчастным ты должен был чувствовать себя, мой бедный друг, - можешь ли ты простить меня? Я знаю, как можно было страдать по ней, как можно было любить эту женщину.

Ян Ольеслагерс наклонился вперед, взял щипцы и стал мешать ими в камин. Его роль в этой комедии была невыносима, и он решил положить этому конец. Он сказал резко: