- Черт возьми, и я это знаю.

Однако граф продолжал все в том же тихом, скорбном тоне:

- Верю, что ты это знаешь. Но я не мог, - не мог отпустить ее. У меня не хватило сил на это. Можешь ли ты простить меня?

Ян Ольеслагерс вскочил с кресла и резко крикнул ему прямо в лицо:

- Если ты сейчас же не перестанешь дурачиться, то я уйду!

Но граф схватил его за руки:

- Прости, я не буду тебя больше мучить. Я хотел только...

Тут только Ян Ольеслагерс увидал, что его друг одержимый, и он уступил ему. Он крепко пожал ему в ответ руку и сказал со вздохом:

- Во имя Господа, я прощаю тебя!

Тот ответил ему:

- Благодарю тебя.

После этого оба замолчали.

Немного погодя, граф встал, взял с одного стола большую фотографию в раме и протянул ее своему другу:

- Вот это для тебя.

Это был портрет графини на смертном одре. У изголовья стояли два великолепных канделябра из черного серебра, подарок Людовика XIII одному из предков графа. Черная гирлянда, висевшая между колонками кровати, бросала тень на лицо покойницы. Быть может, благодаря этой тени, создавалось впечатление, будто лежит живая. Правда, глаза были закрыты, черты лица застыли, и выражение не соответствовало дремлющему человеку. Но полуоткрытые губы улыбались странно и насмешливо...

Кружевная сорочка была застегнута до самого ворота, широкие рукава ее ниспадали до самых пальцев. Длинные, узкие руки были сложены на груди, и прозрачные пальцы сжимали Распятие из слоновой кости.

- Она приняла католичество? - спросил фламандец.

- Да, в последние дни она обратилась, - подтвердил граф. - Но, знаешь ли, - продолжал он тихо, - мне кажется, она сделала это, чтобы придать еще больше силы моей клятве.

- Какой клятве?

- Накануне смерти она заставила меня поклясться, что я буквально исполню ее последнюю волю. В этой воле нет ничего особенного, дело касается только ее погребения в часовне замка; она это сказала мне тогда же, хотя ее завещание я вскрою только сегодня.