То, что с ним произошло, объяснению не поддавалось. Он не был уже неопытным новобранцем, повидал множество сражений, оставлявших за собой горы трупов, — не чета ничтожному гарнизону Наамы, слышал хрипение смертельно раненных и вопли казнимых. Но мертвая тишина Наамы оказалась сильнее. — И все равно не могли победить. Мы подошли к Нааме как раз в тот день, когда ворота крепости оказались открыты. Командующий Аммон ожидал ловушки, и нас послали вперед. С чего бы нас, федератов, беречь? И мы были первыми, кто увидел… Они были мертвы, все, как в твоей песне, сволочь старая, отравили своих детей и перебили друг друга. Но не потому, что, как в песне поется, «испугались имперской карающей длани». Я их видел, вы, подонки, видел их лица. Они и в смерти смеялись. Над нами смеялись… И оставили закрома нараспашку. У них было полно зерна… и воды в колодцах. Аммон решил, что все отравлено, и велел рабам пробовать припасы и воду. Но они не снизошли до того, чтобы травить нас. Боги, как они презирали нас, как они нас презирали… — Бран уже слышал привычные уху смешки, гыканье, и ругань и, подняв кулаки, заорал, перекрывая все: — И правильно делали! Потому что мы — рабы! Последние свободные люди умерли в Последней Крепости! И вся империя, как бы кто в ней ни назывался, — рабы! И я тоже! Но я не хочу быть рабом у рабов! Клянусь, если бы хоть один человек из Наамы остался жив, я бы поцеловал ему ноги и стал его рабом!

Дальше все пошло, как всегда. С криком: «Трус! Предатель! Собака!» — на него ринулся весь кабак. Но старая выучка Брана и привычка к драке были при нем. Правда, теперь армейский меч, болтавшийся на ремне под мышкой, пришлось выхватить. У тех были кистени, цепи, ножи, дубинки — обычный арсенал трущоб. В ход шли глиняные бутыли, скамьи — все, что попадалось под руку.