И ругань неслась лавиной, но Бран не слышал ничего и не видел ничего, кроме раскаленного неба над Наамой и стервятников, кружащих в нем. Он был сильнее каждого из посетителей кабака в отдельности, но их было много, слишком много, и ему оставалось только пробиваться к выходу, отражая удары по пути. Дверь, к счастью, оказалась открыта, и он вылетел наружу. Позади послышался грохот дерева о дерево, и ржавый скрежет, и рев множества глоток. Бран не остановился. Он бежал по переулку, кто-то бежал рядом, не за ним, а рядом, а может, ему это примерещилось. Он бежал, пока не споткнулся и не покатился по земле. Кто-то обошел его и встал перед ним.

Приподнявшись, Бран увидел лицо.

Нет, это был не демон. Человек стоял посреди переулка, закутанный в широкий, восточного покроя, плащ — одежду, официально осужденную специальным постановлением столичного префекта и весьма уважаемую в припортовых кварталах, потому что под ним легко было спрятать любое оружие — Бран знал это по личному опыту. Короткие черные волосы стягивала повязка, под которую со лба уходил шрам.

— Уйди с дороги, — потребовал Бран. — Уйди, не то убью.

— Не убьешь, — сказали бескровные губы. Голос звучал так же, как и в кабаке, еле слышно, хотя сейчас приглушать его не было никакой надобности.

— Почему это? — Бран уже стоял на коленях и меч был у него в руке. Противник был явно слабее, но Бран был слишком зол.

— Потому что ты — мой раб. Ты только что поклялся в этом.

Луна освещала жуткое лицо, и теперь, когда остатки хмеля покинули сознание Брана, он неожиданно понял, что лицо это принадлежит женщине.

Она гордо подняла голову.

— Я — единственная, кто выжил в Нааме.

— Докажи! — прохрипел Бран. Выпростав руку из-под плаща, она коснулась своего ужасного шрама:

— Это от удара заступа, когда нас хоронили в общей могиле в ущелье Нун.

Но большим доказательством, чем эти слова, стала для Брана появившаяся на ее губах знакомая усмешка — усмешка всепобеждающего презрения.