Мавет неотрывно смотрела на виноцветное море, на корабли, уходящие за горизонт, и что-то насвистывала. Другая бы пела, подумал Бран, но Мавет из-за своего поврежденного горла петь не может.

— Я понял, — сказал он. — Ты хочешь отомстить. — Она не ответила, и он повторил, уточняя: — Ты хочешь отомстить за своих родителей.

Глаз, застывший в вечном прищуре, покосился на него.

— Ты ничего не понял. За моих родителей нельзя отомстить. Их никто не убивал. Они сами лишили себя жизни. Но отомстить я хочу. За проигранную войну.

Все ясно. Она рехнулась. Может быть, уже лежа в той могиле. А он обещал ей служить.

— Кому? — ядовито спросил он. — И как?

— Разумеется, я не могу ходить по империи и резать всех участников войны и осады, — рассудительно сказала она. — Их слишком много, и они всего лишь исполняли приказы. И вообще я не могу мстить империи за то, что она такова, какова есть. Это не в воле человеческой. Логично было бы убить императора Родарха. Но его, если ты помнишь, свергли восемь лет назад, и тот, кто его убил, вырезал заодно и весь его выводок. А сейчас на Золотом Троне сидит уже третий с войны император, и Родарху он даже не родич. А поскольку за все эти годы каждый, кто пробивался к трону, начинал правление с казней, до меня успели кончить и командующего Аммона, и легата армии левой руки Целия, и легата армии правой руки Руфина. Печально. Но их я главными виновниками и не считаю. Они тоже исполняли приказы…

За всем этим не было и грана безумия, и ее рассуждения странным образом увлекли Брана. Он ни разу еще не слышал, чтоб о войне говорили таким образом, и меньше всего подобного можно было ожидать от женщины.

— Наама, в сущности, не представляла собой стратегической ценности, — продолжала Мавет. — Она была лишь символом — Последняя Крепость! — да и стала им только в конце войны.