– Да, конечно, понимаю, – тихо, почти шепотом сказал Глясс.

– И если вы, господин Глясс, попытаетесь кому-либо рассказать об этом, то…

– Я все понял! – торопливо перебил Глясс Клоса.

– Война – это суровая действительность, профессор, – медленно проговорил Клос. – Вы же выпускаете на заводе не детские игрушки, а устройства для ракет, которые уже падают на Лондон.

– Да, это мне известно.

– Речь идет теперь о том, чтобы фашисты не могли больше использовать ваш талант для производства подобной продукции.

– Понимаю, я все понимаю, – повторил Глясс.

– Я надеюсь, господин профессор, что мы договорились с вами обо всем, – уверенно заключил Клос. – Я понимаю, что это не так-то просто – не эвакуироваться, Завтра я снова вас побеспокою. Поэтому предлагаю: за два часа до начала эвакуации мы встретимся с вами на углу Поммернштрассе и Гинденбургплац. Согласны?

Профессор встал. Казалось, он совсем забыл о присутствии Клоса.

– Курт жив, – шептал он. – Курт жив…

5

Клос сидел в темной каморке на единственном стуле стоявшем около кровати. Барбара плотно закрыла окно, потом подошла к двери и осторожно повернула ключ в замке. В комнатах Гляссов было тихо.

– Профессор отправился спать, – прошептала Барбара, – он всегда в это время дремлет. Фрау Глясс в столовой.

Она присела на кровать. Клос не видел ее лица, только заметил, как судорожно сжимают руки девушки металлические прутья, на которых лежал узкий матрац.

…После разговора с Гляссом Клос вышел на улицу, а потом возвратился обратно. Они условились, что Барбара оставит открытым окно в своей комнатке за кухней.

– Ну рассказывай, – обратился к ней Клос.

Барбара говорила очень тихо. Те, на заводе (она не называла их имена), отнеслись к ее сообщению с недоверием. Они приняли это за возможную провокацию, даже ликвидация эсэсовца их ни в чем не убедила.