А стоило пройти по балке метра четыре — коленки при этом дрожали, ступни ныли от напряжения, а в пересохшем рту, казалось, плавится резина, — и ты оказывался над гигантским стогом сена. Оттолкнулся и, как коршун, камнем вниз с этой головокружительной высоты, аж дух захватывает, и — бултых! — в душистую перину. Лежишь, вдыхая сладковатый запах сена, запах воскрешенного лета, в животе пустота, все внутренности как будто зависли в воздухе, не долетев до земли, а ты лежишь, расслабленный, и у тебя такое чувство… ну как у Лазаря, что ли. Ты выжил и теперь можешь рассказать, как все было.

Этот вид спорта был, конечно, вне закона. Если бы нас застигли на месте преступления, мама бы подняла вселенский крик, а отец отстегал бы нас как маленьких. И за лестницу, и за узкую балку, откуда можно было запросто загреметь, не дотянув до надежного стога, и, значит, хрястнуться о жесткий дощатый пол, так что костей не соберешь.

Но искушение было слишком велико. Известное дело — папы-мамы дома нет… продолжать, я думаю, не надо.

В тот день, как всегда, мы с Китти стояли у подножия лестницы и, глядя друг на друга, испытывали это болезненно-сладкое чувство страха, смешанное с радостным нетерпением. Лицо Китти разрумянилось, глаза потемнели и отливали каким-то особенным блеском.

— Ну, кто смелый? — начал я.

А Китти:

— Уж не ты ли?

А я:

— Дамы проходят первые.

А Китти:

— Проходят, а не прыгают.

Она потупила глазки — вылитая пай-девочка. А вообще-то у нас в Хемингфорде она слыла отчаянной, но так уж она решила. Не прыгать первой.

— Ладно, тогда я пошел.

В тот год мне исполнилось десять: худющий я был, как скелет, и весил не больше сорока. Восьмилетняя Китти была легче меня на девять килограммов. Лестница нас всегда выдерживала, а значит и впредь, считали мы, будет выдерживать; подобная философия нередко приводит к печальным последствиям — и отдельных людей, и целые народы.