- Ложись! - крикнул Костров, полагающий, что ошалевшие от неожиданности ребята успеют открыть огонь.

Но они не успели. Мигом их окружила толпа немецких солдат, да так тесно, что никто не сумел даже выхватить пистолета. Со скрученными назад руками, мгновенно обезоруженных, их швырнули лицом к земле на дорогу.

Прошло буквально минуты две, но Костров уже заметил, что Мухина не тронули. Он подошел к стоявшему поодаль офицеру и, почтительно склонив голову, доложил:

- Вир коммен ин дер ейле ир вунше гемасс.

По-немецки он говорил плохо.

"Ссылается на немецкий приказ, - подумал Костров. - Очевидно, выдал нас гестаповцам по такой же рации, какая спрятана у меня. И вероятно, тогда, когда сидел за кустами".

- Хир зинд аллее? - сухо спросил офицер.

"Спрашивает, все ли здесь, - мысленно перевел Костров, - значит, Глебовскому удалось прорваться".

- Найн, нур цен меншен, - ответил офицеру Мухин.

"Только десять, - повторил про себя Костров, - а с одиннадцатым им придется расстаться". Он выхватил из кармана вальтер и, не целясь, выстрелил в спину Мухину.

И опять неудача: еще не прогремел выстрел, как сзади его ударили под локоть, и пуля прошла, не задев ни офицера, ни Мухина. А Кострову тут же связали руки и швырнули на дорогу рядом с его ребятами.

Один из офицеров что-то сказал главному.

- Эрханген? - повторил тот. - Найн, вин хабен кейне цейт. Зофорт эршиссен. Ду вирст, - кивнул он Мухину, еще державшему отобранный вальтер. По-штуч-но! - повторил он по-русски.

- Я? - нерешительно спросил Мухин.

- Ду, ду! - настоял офицер. - Унд шнелль, шнелль! Ду бист гут полицай.

"Конец", - подумал Костров. Он уже знал, что повесить их у офицера нет времени, а расстрелять приказано Мухину. Тот, хотя и удивленный, обошел лежавших и каждому выстрелил в голову.