С этого дня Чойс стал нести свои новые обязанности. Временами он ловил внимательные, оценивающие взгляды Энунда и вспоминал, что нужен тому не только в качестве личного представителя. Загадки этой планеты закружили его в своем хаосе.

Однажды, бродя по замку и проходя мимо одной полуоткрытой двери, он услышал громкие спорящие голоса. Он осторожно заглянул в проем. Зрелище было удивительным. В большом зале со стрельчатыми окнами с десяток старцев в немыслимых колпаках всевозможных конфигураций оживленно и яростно спорили, размахивая руками и поминутно вскакивая со своих мест. Чойс прислушался.

— Ты ошибаешься, Кольбейн, сын Сухорукого Арнтора, — вопил один из присутствующих, толстяк в треугольной митре. — Разве забыл ты слова: «Но в те дни, когда возгласит седьмый Ангел, когда он вострубит…» — слышишь, упрямец Кольбейн? — вострубит! — «…совершится тайна Божия, как он благовествовал рабам Своим пророкам».

Поднялся шум, из которого всплыли слова, неизвестно кем сказанные:

— Откровение, десять, семь.

На толстяка наскакивал сгорбленный коротышка в шляпе, видом похожей на колокол:

— Молунг, сын Молунга, внук, правнук и праправнук Молунгов, ибо других имен не знает ваш род! Это ты забыл слова, признанные моей школой верными: «А быть концу зломыслящим и приспешникам Брата моего, а также иным…» — это ты услышал, тугоухий Молунг, сын Молунга? — «…а также иным, после падения Чаши с Гневом моим». Помнишь ли эти слова, Молунг?

Явственно прозвучало:

— Исповедь, сага первая.

Вновь поднялся шум. Старцы подскакивали, грозили кулаками и брызгали слюной.

— Труба!

— Чаша!

— Судный день — это одно, Рэдклифф, а конец света — совсем, совсем другое! Как ты не можешь этого понять?

— Почему не могу? Просто не укладывается в голове. Кажется мне, что именно после звуков Последней Трубы…

— Ты не прав, Борг, сын Унаса!

— Это ты не прав, Аслейв, сын неизвестно кого!

Разноголосые вопли оборвал высокий, крепко сбитый старик с белой пушистой бородой.