Звуки поезда становились все глуше и наконец вовсе исчезли. Кто-то выключил музыку, и теперь вокруг была только тишина — та особенная тишина, что бывает в пустыне. Он знал, что если останется ждать и дальше, то мало-помалу звезды погаснут, на горизонте забрезжит светлая полоска, а тишина все будет нарастать, пока не сделается невыносимой, и покажется, будто сама земля тяготится ею. Айк помнил, когда впервые пришло к нему это чувство. Было лето, а он простудился и лежал в постели с температурой. Посреди ночи он поднялся и прямо в пижаме и тапочках вышел к проволочному забору, отмечавшему границу участка Гордона. Он надеялся, что будет ветерок, но вокруг были только пустота, темные очертания далеких гор на фоне черного неба и оглушающая тишина. Ему вдруг показалось, что нечто живое надвигается на него, нечто, рожденное ночью, и чего следует опасаться. Айк бросился в дом, и не к себе, а в комнату Эллен. Сестра же только посмеялась и сказала, что это все жар и что слишком многого он боится — пустыни, ночи, других мальчиков в Кинг-Сити.

В другой раз она сказала, что Айк так и сгниет в пустыне, превратится в ржавую железяку, как их бабка. OEI понял сейчас, что всегда боялся этого, но боялся и уехать — так же, как испугался тогда ночи и неслышного голоса пустыни. Черт побери, это так похоже на него — всегда быть слюнтяем, а она никогда такой не была. Какое дурацкое недоразумение, что он уезжает после нее, а не наоборот.

Он выпил почти половину своего запаса, снова укрыл чехлом мотоцикл и пошел вниз по улице к окраине поселка, туда, где растаял в полуденном мареве белый «Камаро» и где в столбе света и пыли растворилась его сестра.