Сейчас, ночью, не было ни пыли, ни света. Были только пустыня, плоская и жесткая под луной, асфальтовая лента дороги да звук стучащей в ушах его собственной крови. Айк вдруг заметил приближающуюся фигуру: Гордон тяжело взбирался вверх по старой дороге. Два поселковых фонаря осветили его в последний раз, и ничего не стало видно, только шаги звучали все громче. Вот он уже стоит рядом с племянником, и оба, подвыпившие, щурятся друг на друга в полумраке.

Гордон вытащил из бокового кармана непочатую бутылку виски и с силой ударил по горлышку ребром ладони — так он обычно сбивал навинчивающиеся крышки.

— Значит, едешь…

Айк кивнул. Кивнул и Гордон, щурясь на Айка, словно силясь как следует его рассмотреть, потом отхлебнул из бутылки.

— Может, оно и пора, — сказал он, — ты закончил школу, у тебя есть профессия. Черт, это больше, чем было у меня в свое время. Если подумать, в мотоциклах ты соображаешь. Джерри говорит, что никогда не видал, чтобы пацан так управлялся с инструментом, как ты. Что мне ему сказать?

— Я еще вернусь.

Гордон хохотнул и снова хлебнул из бутылки. В смехе его Айк услышал: «Черта с два ты вернешься».

— В последний раз я видел твою мать вот на этом самом месте. Говорил я тебе об этом? — спросил Гордон, отшвыривая носком ботинка ком земли. Айк покачал головой и мысленно добавил свою мать к тем, кого поглотило солнечное марево. — Да, она тогда сказала, что осенью вернется за детьми. Черт, я только раз глянул на того хлыща, с которым она уезжала, и понял, что это враки.

В то лето Айку было пять лет. Он никогда не знал своего отца, а помнил только какого-то парня, с которым несколько лет жила его мать.

— Я тебе не отец, — сказал Гордон, — и никогда не пытался им быть. Но вы жили в моем доме, и если захочешь вернуться — ради бога. От твоей сестры я никогда не ждал ничего хорошего. Она была шальная, Айк, точь-в-точь как ее мамаша. Она могла вляпаться во что угодно. Понимаешь? Не сверни себе шею, когда будешь ее искать.