Конечно же, никто завтра не осудит Глеба, если он возьмет сейчас устроится поудобнее в кресле да спокойненько вздремнет до утра. Будь на его месте даже академик семи пядей во лбу, так и тот бы ничего не смог придумать.

Однако на сон больше не тянет. Наоборот, беспокойство за сорок кубиков воды в кварцевом накопителе становится все сильнее. Оно заставило Глеба заерзать в кресле, вскочить на ноги, озираться по сторонам, будто в надежде увидеть кого-нибудь, кто смог бы подсказать, как следует поступить.

На глаза ему попал большой цветастый плакат, который биологи как-то притащили с собой и повесили на самом видном месте. Видно, специально для Козицкого. На плакате была изображена клетка. Она походила на большую чернильную кляксу салатного цвета. В центре ее располагалась клякса поменьше, черного цвета, - ядро клетки, обрамленное красной ломаной каемкой-мембраной. А между ядром и границами клетки плавала в салатной цитоплазме всякая всячина, из которой Глебу более всего запомнились митохондрии, напоминающие собой буро-коричневые перезревшие огурцы. Вот вокруг этих самых митохондрии и велись бесконечные дебаты между Козицким и биологами. Митохондрии выполняли в клетках роль энергетических станций. Именно им предстояло испытать на себе воздействие воды с изотопом водорода "4", чтобы в свою очередь вызвать в клеточной структуре двенадцатибалльный электрический шторм.

Что мог смыслить Глеб в этих "высших материях"?

Подперев кулаком подбородок и переведя глаза на зеленые, сменяющие друг друга цифры табло электронных часов, Глеб сделал еще одну попытку уговорить себя, успокоить свою совесть доводом, что все это не его ума дело, что никто не посмеет упрекнуть его, ночного сторожа, в нерадении. Даже Козицкий в своем безудержном гневе не отыщет ничего унижающего достоинство рядового лаборанта.

Но нет, уже не это занимало сейчас Глеба Санкина. Решение пришло как-то само собой, оно было до обидного простым, будничным, не походило на внезапное озарение, на итог мучительных размышлений.