Понятия не имею, ответил Илья. Григорьев хохотнул. У торчка парижского одного стоял. А знаешь, с кем торчок тусовался? С кем, спросил инспектор народного просвещения. С Нижинским. Со Славкой? Пургу гонишь, не поверил Илья Александрович. Мамой клянусь, сказал Григорьев. Зуб даю. Сукой буду. Век воли не видать. Александрович, понюхай его, понюхай. В Париже, чай был, знаешь запах ихний. Когда фонари зажигают. Это же блин, значит, кому-нибудь нужно, когда по Champs Elys*es иллюминация. Помнишь?

Помнишь, сказал Илья Александрович. И - незаметно так - нюхнул.

- Да ладно тебе, - сказал Григорьев. - Не в прогимназиях своих чай. На, - он взял со стола лакированный китайский подносик с аккуратными, придирчиво кем-то отмеренными горками белого порошка.

- Поздно, - выдавил Илья, сморгнув заслезившимися глазами. - ...Поздно! Этот запах. Запах "Тонки-250" злая штука, помнишь?

- Еще бы, - насупился Григорьев. - Только ты на людях-то об этом не болтай.

- Да ладно-о тебе, - протянул Илья. - И так все знают.

- О чем это, интересно, все знают?

- Да о нас с тобой, дураках. О Митрохе. Я вот как запах "Тонки-250" услышу, так все, сливай воду.

Сливай окислитель.

Сливай!!!

Отсечка!

- А помнишь, когда...

...когда носитель был уже доставлен на стол. И вот-вот должна была вертикализация состояться. И тут, мать его, течь открылась. На топливных баках первой ступени. По уму, надо было носитель на хрен со стола снимать и назад в монтажно-испытательный комплекс везти. А Самому неймется. В общем, плохо все было. Решили течь по корпусу заваривать. А страшно. Тут ведь как долбанет, мало не будет. Носитель-то - мама не горюй!

Главный гавкнул в телефон: давай. Сгорим ведь, сказали ему. А мы уже горим, ответил главный. Синим пламенем. Выбора нет - панк или пропалк.

- Слушай, - усмехнулся Григорьев. - А у меня шрам на пальце, между прочим, до сих пор - во, смотри. Помнишь, обожглись с тобой?