И тут дверь шевельнулась, выпуская женщину. В ее глазах цари-ла грусть…

— Ты слышала?

Та кивнула.

— Прости, я…

— Все хорошо, любимый, — она подошла, прижалась к его груди.

— Ты не осуждаешь меня? Знаю, я не имел права поступить так, не спросив вашего согласия…

— Ты сделал то, что должен был. Ты спас жизнь нашему сыну, дал мне счастье видеть его здоровым. Мой мальчик остался прежним, я не вижу знака черных богов на его душе. Ничего не изменилось и во мне… Ты подарил нам жизнь. Что может быть дороже ее? Разве этот старый дом стоит хотя бы одного дня? Незачем сожалеть о случившемся… Пойдем, проводим наших гостей. А потом начнем соби-раться в путь…

И, приобняв жену, Горивек вышел из трактира.

Дождь, прекратившийся ночью, не спешил возобновить свой та-нец. Разогнавший серые тяжелые тучи, освобождая от их оков голубое бескрайнее небо, ветер утих. Чистый, прохладный воздух сверкал на солнце, словно серебряная вуаль: лучшая погода для тех, кто отп-равляется в дорогу.

Священник в мятых, заляпанных подсохшей грязью одеждах, не-ряшливо висевших у него на плечах, стоял у своей повозки, ожидая, когда Орхип впряжет коня. Его глаза были сжаты в щели, взгляд полон ненависти и презрения, с губ нескончаемым потоком срывались проклятья. Казалось, он готов был похоронить под ними и трактир, и всех людей, к которым привела его дорога.

Увидев хозяев, он покраснел от злости, замахнулся рукой, словно собираясь ударить и со страшной, упрямой яростью закричал слова отлучения от церкви. Горивек вздрогнул, но не сдви-нулся с места, готовый принять все. Он боялся за жену, но та лишь покрепче прижалась к нему и опустила глаза, смирившись с тем, че-го не могло не произойти.

Покорность людей лишь сильнее разозлила священника. Его глаза запылали.