От государства утаенная и в частный оборот пущенная. Стыдно, а что делать. Более менее зажили. Черный рынок выучили весь - кто где и когда контрабандные неучетные потные шубы берет. Легче стало. Жаль ненадолго, потому что нашелся среди котельщиков такой человек, которому чужое счастье глаза режет. Есть для таких название, Вася, но тебе его еще рано знать. Вот. Пошел этот котельщик в органы, да и сказал там все что знает. И кончилась для папани сладкая жизнь - в ту же ночь приехал за ним автомобиль черный, и отца забрал. Не поверишь, остальные потогоны в тот день плакали. Последний раз в жизни. Так вот. Сел папа. И крепко. Только в пятьдесят восьмом его и выпустили. В камере холод, одеяла тонкие, да даже бы и были они толще - сокамерники все равно не разрешили потогонством заняться. Потом больно воняет, говорили. Так он и сидел. Чуть азы профессии не растерял. Василий всхлипнул под своей шубой, прошептал: -Что-то плохо мне. Что-то я... Михей, погруженный в груз прошедших лет его не услышал: -А котельщик все равно плохо кончил. Однажды в ночную смену пришли к нему девять потогонов - все темные, мрачные. В руках несли свои шубы пропотевшие. Те самые, восьмые, и в эти шубы закутали котельщка, хоть он кричал и вырывался. Подержали его там шесть часов, а когда сняли, то никого под ними и не было. Лишь два ведра пота стекло. Так вот, побил напоследок злобный котельщик рекорд потогонства. И сгинул он, и черт с ним! Правда, Вась? Под шубой хлюпнуло утвердительно. Михей чуял - скоро надо менять шубу. И чтобы успеть дорассказать историю стал говорить быстрее: -В пятьдесят восьмом папаша, покинув тюрьму, спешно женился - годы уже поджимали, а прерывать линию потогонов не хотелось. Женой ему стала Марфа Алексеевна, учетчица потных шуб в его родном селе. Она ему давно приглянулась, еще во времена активного потогонства. Свадьба была шумной, и питья на ней выпили столько, что шуб потом вышло аж десять с каждого. Заодно и это отпраздновали. А через девять месяцев у Марфы Алексеевны родилась двойня.