- Заметил, - сказал Вадим. - Быстро забирайте свою даму и ребенка и дуйте отсюда пулей. И чтобы я вас больше не видел. Понятно объясняю?
- Куда как! - усмехнулся "адидас"-один. - Мы, конечно, уйдем. Сейчас. Мы уважаем творчество. В данный момент. Но момент, как вам должно быть известно, течет. А нас много. И мы разные. Вообще.
Это была угроза, а угроз Вадим не боялся. Он себя слабаком не считал: рост - метр восемьдесят, руки-ноги на месте, в юности самбо всерьез занимался, да и сейчас в форме. Угрозы ему - семечки, он от них еще больше зверел, бывало - давным-давно, в дворовых драках - даже контроль над собой терял, если кто ненароком вмазывал ему по-больному...
Он резко шагнул к парням, сжимая в кулаке бесполезную, бессмысленную сейчас кисть.
- А ну...
"Адидас"-один поднял руки, словно сдаваясь:
- Уходим. Творите, товарищ Айвазовский... Они пошли прочь, не оборачиваясь, ни черта не боясь, конечно, а только не желая драки с пожилым - для них! - психопатом, шли, покачиваясь на длинных ломких ногах, выпрямив плоские спины, и соплячок в ковбойке в меру сил подражал их походке, а девица плыла впереди, волосы на спину вернула, и они мотались конским хвостом в такт шагам, и Вадим, остывая, невольно залюбовался "великолепной четверкой", улыбнулся даже.
И зря. Потому что "адидас"-один - самый, видать, разговорчивый у них все-таки оглянулся, бросил на ходу:
- Я сказал: нас много, Куинджи...
Но злость у Вадима уже прошла. И не гнаться же за ними в конце концов, не ронять достоинство, с годами утвержденное. Однако, грамотные, негодяи... Пальца в рот не клади: оттяпают без стеснения.
Вадим собирал краски, кисти, складывал этюдник, вспоминал: а он каким был в их годы?
Ходил во Дворец пионеров, в студию живописи, мечтал о лаврах Куинджи, к примеру. Или Айвазовского. Незаменимо рисовал школьную стенгазету. Что еще? Ну учился вроде ничего себе: без троек. А еще? А еще гонял на дворовом пустыре мяч, пугал улюлюканьем влюбленных - вечерами, на обрывистом склоне к Москве-реке, поросшем лебедой и вонючим пиретрумом, дрался "до первой кровянки", или, как тогда называлось, "стыкался". Нет, не сахар был, не конфетка "Счастливое детство" - давняя, забытая, сладкая-пресладкая, с белой тянучей начинкой...