Или вот еще: привязывали кошелек на ниточку, выбрасывали на тротуар, прятались в арке ворот: кто купится?.. Или прибили калоши математика к паркетному полу в раздевалке...

Ах, сколько всего было!..

Улыбался умиротворенно, шагал к даче, перебросив этюдник через плечо. Вспоминал разнеженно...

Вот только джинсов у него не было, и ни у кого из приятелей - тоже, а имелись сатиновые шаровары, схваченные резинкой у щиколотки, а позже предел мечтаний! - узкие штаны на штрипках из бумажного непрочного трикотажа, желательно черные. И кеды. И что с того? Джинсы, что ли, портят человека? Чушь! Джинсы ни при чем. Вещь удобная, красивая, крепкая. Родители у этих близнят, вероятно, в загранку ездят, одевают чадушек по мере возможностей. Другое время - другие возможности: диалектика...

Нащупал щеколду у калитки, звякнул ею, пошел по тропинке к террасе.

Добравшись до тридцати лет, Вадим оставался холостяком, вовсе не принципиальным, как некоторые любят себя величать, но случайным. Буквально: случай не приспел. Вадим умел работать и работал истово, сутками иной раз не выбираясь из своей мастерской около Маяковки, в тишайшем переулочке, в кособоком, но крепком двухэтажном купеческом строеньице, где еще хранился стойкий аромат московской старины, но не затхлый и гниловатый, кошками подпорченный, а терпкий, густой, едва ли не веком выдержанный, любезный Вадиму и сладкий для него. В немалые, но и не великие свои годы Вадим имел кое-какую известность - ну, к слову, потому, что писал он на нынешний день - как это ни странно звучит! - оригинально: не искал модного самовыражения, не поражал публику лишь себе присущим - и никому боле! - видением мира, а работал по старинке.