Если, сказали они, она сможет заплакать, она сможет и полюбить, сказали они.

А она мило улыбалась всем этим пылким принцам и трубадурам, скрывающим королевские титулы.

Тогда один за одним, каждый из принцев-женихов поведал историю своей любви, простирая руки и падая на колени; и были те жалостливые повести полны печали, и горничные на галерее не могли удержаться от слёз. Она же изящно кивала головой, словно прекрасный и беспечный цветок магнолии, качаемый дуновениями ветра в глухой ночи.

И когда принцы закончили толковать свои печали, и удалились, несолоно (если не считать собственных слёз) хлебавши, явились тогда трубадуры и пропели о своих лишениях и скитаниях, скрыв, впрочем, свои благородные имена.

Был среди них один, Акроннион, одетый в покрытое пылью дорог рубище поверх повидавших виды доспехов, хранивших отметины ударов; и когда он коснулся струн арфы и спел свою песнь, на галереях расплакались горничные девушки, и даже старые лорды-камердинеры всхлипывали и смеялись сквозь слёзы, говоря: «Легко растрогать стариков и довести до слёз девчонок, у которых вечно глаза на мокром месте от безделья, но Королеву Лесов ему не разжалобить.»

А она изящно кивнула ему, последнему из женихов. И недовольные, поплелись прочь герцоги и князья, и трубадуры инкогнито. Ушёл и Акроннион, но был, уходя, задумчив.

Он был королём Афармаха, Луля и Хафа, повелителем Зеруры и холмистого Чанга, герцогом Молонга и Млеша — земель, не обойдённых стороной в мифах и не позабытых в романах. Задумчив он был, и королевский его доспех просвечивал сквозь пыльное рубище.

Заметим для тех, кто, будучи занят более важными делами, не помнит своего детства, что внизу под волшебной страной, которая находится, как всем известно, на краю света, обитает Радостен-Зверь. Синоним он всякому веселью.