Лошадь была большая. Ну просто до неприличия здоровенная зверюга. Ткнувшись своим хищным крючковатым шнобелем в ее яростно раздутые кожистые ноздри, Бингхам поприкинул мощь и грузоподъемность твари, оценил грозный разворот грудной клетки, толстые ножищи, перевитые сухими плотными мышцами, не без содрогания заставил себя заглянуть в налитые кровью свирепые зенки и подвел промежуточный итог осмотра со свойственной гениям краткостью:

— Ого.

— Пфе! — ответила лошадь с давно заготовленным презрением и метко уронила клочок мутной белесой пены на носок бингхамова сапога.

То есть уронила-то она метко, но гоблин с неподдельной непредумышленной грацией разгильдяя-везунчика как раз убрал сапог, и в кровавых глазищах страшилы промелькнуло что-то типа уважения. Черные тугие губы раздвинулись в зловещем оскале, должном обратить наглеца в паническое бегство, но Бинго был парень простой, труса не праздновал, по крайней мере на базаре, где паниковать себе дороже, и на улыбку ответил улыбкой. Зубы у него были ничуть не хуже лошадиных, правда, располагались в причудливом порядке — через один, но тех, что еще не были выбиты, вполне хватило бы, чтобы перегрызть кочергу. Коняга обескураженно схлопнула губы и тоскливо пристукнула в землю могучим копытом, словно бы раздумывая, не испытать ли на любопытном субъекте этот последний аргумент.

Гоблин, напротив, свою пасть растянул до ушей и ненавязчивым жестом подал лошади под нос кулак. От кулака крепко несло копотью, железом и желанием с размаху врезаться во что-нибудь достойное. Шкура на костяшках ороговела так, что никаких латных перчаток не надо — верный признак того, что обладатель кулака не какой-то там придворный теоретик, мастер писать антраша по банкетному залу, изячно взмахивая платочком и опустивши долу томные с поволокою глаза. Нет, этот малый знает жизнь во всех ее проявлениях! — кричал кулак.