– Я восстанавливаю дом, – пояснил Удебольд, указывая на пустой глинобитный пол и голые стены. Лицо Дебрена, кажется, выразило удивление, поэтому он быстро пояснил: – Я знаю, как это выглядит, но здесь не то, что вы думаете. Я живу тут, но лишь теперь… Хотя не скрою – одно с другим связано. В этом доме она родилась, здесь росла, тут мы играли, будучи детьми. Короче: каждый предмет напоминает мне о ней, каждый колышек в стене.

– Колышек? – немного рассеянно повторил магун, которого заинтересовало состояние дома. Из каменных стен выломали двери и окна. Колышки тоже.

Светловолосый явно смутился:

– Знамо дело, ребятишки… Ну, в общем, раза два мы с сестренкой нехорошо поиграли. Ну, я и мой старший брат Кавберт. Втроем, значит. Только не подумайте, что применяли силу! Она, правда, попискивала, ножками дрыгала, это верно, но верно и то, что в глубине души и ее эти игры радовали.

– С колышком? – Зехений, кажется, еще не вполне уверенный, сложил пальцы, но знака кольца пока не начертал.

Удебольд обеспокоенно улыбнулся:

– Раза два немного перебрали, не скрою. Платьице порвали, штопать пришлось. Но кровь больше ни разу не пролилась, поверьте. Только вначале. Потому что мы, молокососы, не очень осторожно колышком-то…

Он осекся, слегка испуганный резким взмахом руки у самого носа. Монах трижды начертал кольцо, затем молча подсунул ему руку для поцелуя. Удебольд, не очень понимая, но подчиняясь привитому каждому махрусианину рефлексу, поблагодарил за благословение, чмокнув монаха в пальцы.

– Это тяжкий грех, – сурово произнес монах, – но поскольку, как вижу, ты искренне раскаиваешься, да и малышом в то время был под опекой старшего брата, да к тому же вы только тот единственный раз кровь ей пустили, то правом, данным мне…

– А сколько раз можно девице кровь пускать? – буркнул Дебрен.

– …Господом Богом и Церковью, я грех тебе прощаю.