Дебрен, рассматривая носки собственных башмаков, молча выслушал поучения. Однако когда поднял глаза, взгляд у него был холодный, не слишком дружелюбный.
– Дальняя хоть была родня-то? – Удебольд не успел ответить. – И сколько лет было этой, как ее?..
– В первый раз, пожалуй… Сейчас, надо подумать… Кавберту было лет двенадцать, потому что раньше-то у него… коротковат был, чтобы осилить… – Дебрен почувствовал, как у него вспыхнули щеки, и разозлился из-за того, что никто больше и не подумал краснеть. – Значит, мне было восемь, а ей шестнадцать.
– Ну вот, видишь? – торжественно возгласил Зехений. – Взрослая женщина, а ты парнишку, что в два раза моложе ее, обвиняешь! Она его соблазнила, на всю жизнь травмировала! Да-да, травмировала, я знаю, что говорю! Глянь на эти дыры в стенах. – Глянули оба. Удебольд – с такой же неуверенной, ничего не говорящей миной. – Камень! Цельный камень! Знаешь, какая сильная мотивировка нужна, чтобы из такого отверстия колышек вырвать? И зачем? Дерево дешевле. Не видишь, что несчастный таким путем кошмарные воспоминания заглушает?
– Вообще-то, – робко вставил Удебольд, – колышки железные были. Из тронутых ржавчиной клиньев изготовлены, которые камни крушить уже не годились по слабости, но были еще вполне толстенькими. Дядя Людфред на них обычно инструменты вешал, в основном молоты. А что касается родства, – обернулся он к магуну, – то близкое было, потому что отцы наши друг другу братьями приходились, как я и Кавберт. Уж не думаете ли вы, что мы так проказничали с какой-нибудь дальней родственницей?