Я выбила пончик из руки Галена и схватила тарелку, чтобы никто больше не пытался их есть. Тарелку заливала кровь. Она переливалась через край - прямо мне на руки. Я бросила тарелку, она разбилась, и стражи потянулись за пончиками - словно собирались есть с пола, не обращая внимания на осколки. Я толкала их прочь, крича: «Нет!»

Дойль обратил ко мне черные глаза и сказал: «Но больше нам есть нечего».

Сон изменился. Я стояла посреди поля, поле кольцом окружал лесок, а за ним виднелись холмы, растворявшиеся в лунно-бледной зимней ночи. Землю ровным одеялом укрывал снег глубиной мне до колена, а на мне было просторное длинное платье, белое, как этот снег. Роскошный наряд обнажал руки - я должна была мерзнуть, но не мерзла. Сон, всего лишь сон.

Посреди поляны что-то вдруг появилось. Зверек. Маленький белый зверек, и я подумала: «Вот почему я его не заметила, он белый, еще белее снега». Он был белее моего платья, белее моей кожи, такой белый, что даже светился.

Зверек поднял голову, принюхиваясь. Это был поросенок - только мордочка у него была подлиннее обычного, и ноги тоже слишком длинные. Он стоял посреди заснеженного поля, но на ровном снегу не осталось следов, и непонятно было, как он туда добрался. Словно просто возник из ниоткуда. Я взглянула на кольцо деревьев, а когда - секунду спустя - снова посмотрела на поросенка, он вырос. Потяжелел на добрые полцентнера, и ростом стал мне выше колена. Больше я не отворачивалась, но кабан продолжал расти. Я не замечала, как он растет - это было как уследить за распускающимся цветком, - но он рос. Вот уже в холке он доставал мне до пояса, тело длинное и широкое - и еще мохнатое. Никогда не видела у свиней такой шерсти, все равно что толстая зимняя шуба. Его так и хотелось погладить. Кабан поднял ко мне странную длиннорылую голову, и я разглядела клыки у него во рту. Небольшие и изогнутые. И как только я их увидела, блистающие слоновой костью на фоне снега, по мне снова пробежал холодок тревоги.